telwen
Л.Чарская. Огоньки — СПб.: В.И Губинский, 1910. — 212с.: ил. А. Шлипер

Лидия Чарская

Веселый праздник.
(Картинка с натуры).

I.

Крошечная квартирка вахмистра (Чин выше унтер-офицерского, который дается старым выслуженным солдатам.) Люлюева— «эскадронного папаши», как его называют офицеры кавалерийского N-ского полка (Кавалерийские полки делятся на эскадроны, как пехотные на роты),— прибрана по-праздничному. Блестят полы, блестят дверные ручки и оконные задвижки, блестит лицо Суворова, висящее испокон веков на стене против двери, в рамке орехового дерева. Очевидно, мокрая тряпка, гулявшая по мебели, не миновала и характерного, выразительного лица героя. Словом, все в квартирке вахмистра прибрано, как в светлый праздник. Даже две канарейки и бесхвостый чижик, прыгающие в клетке, повешенной между рамой и тюлевой занавеской, чирикают как-то особенно— на праздничный лад.
Но торжественнее всех — и полов, и чехлов, и канареек, и мебели — выглядит молоденькая дочь вахмистра, пятнадцатилетняя Нюрочка.
С утра одетая в красный шелковый лиф с белыми горошинками, с высоко взбитой белокурой челкой над лбом, Нюрочка очень мила. Она такая беленькая и свеженькая, как только что испеченная булочка. Глаза у неё синие-синие, как «Анютины глазки», а верхняя её губка очень высоко поднята, что придает всему личику Нюрочки веселое наивное выражение.
Нюрочка счастлива сегодня. У них в эскадроне праздник, а это очень-очень важное событие. Эскадронное торжество началось с утра.
В десять часов пошли в полковую церковь, за службой последовал парад на плацу, потом, для нижних чинов был устроен завтрак в столовой, офицеры же завтракали у себя в собрании, и наконец вечеринка в квартире вахмистра Люлюева — Нюрочкиного папаши... К этой-то вечеринке в квартирке Люлюева и готовились исподволь, чуть ли не целую неделю: мыли, стирали, чистили и скоблили с утра до ночи.
Сама вахмистерша Люлюева, «эскадронная мамаша», полная, добродушная женщина, ходит озабоченная и растерянная, обдумывая, чем бы угостить почетных гостей, состоящих из господ офицеров своего и чужих эскадронов, обещавших почтить своим присутствием их скромную квартирку. В её голове поминутно проносятся картины в виде жаренных индеек с каштанами, фаршированных килек, маринованных грибов и прочего и прочего. Она поминутно накидывается на Нюрочку, которая кажется ей ужасно равнодушной к её тревоге.
Но Нюрочка далеко не равнодушна к такому важному событию и волнуется не менее своей мамаши.
Девочка вся сияет от удовольствия при одной мысли, что сегодня она будет танцевать с настоящими кавалерами, с «господами»! А она, Нюрочка, еще так любит танцы!
Ради торжества и танцев, Нюрочка и сшила себе к сегодняшнему дню красную кофточку с белыми горошками, над строчкой мелких складочек просидела более двух суток. Кофточка оказалась немножко узка в талии, и Нюрочка надела ее с утра, чтобы «привыкнуть» к ней. С утра же надушилась Нюрочка дешевенькими духами: ей все чудился запах жареной индейки, специфической струей врывавшийся из кухни в комнату.
Подготовленная таким образом во всеоружии своей миловидности, она теперь терпеливо ждала вечера...
II.

К семи часам начали сходиться гости. Менее почетные и «свои» явились раньше. Пришел Федя, жених Нюрочкиной старшей сестры Сони, расторопный малый в нитяных перчатках, завитый барашком.
Федя развязно подлетел к нарядной брюнетке Соне, одетой во все ярко-желтое, потом к Нюрочке, проделал перед ними обеими какой-то неопределенный пируэт, нечто среднее между лезгинкой и пляской диких, и поднес фунт тянучек в коробочке от Абрикосова своей невесте.
Соня вспыхнула, потом присела и, снова вспыхнув, произнесла:
— Мерси-с!
Федя опять изобразил ногами нечто среднее между лезгинкой и пляской диких и мучительно краснея отошел в сторонку, распространяя вокруг себя крепкий и назойливый запах дешевых духов.
Пришла самая старшая дочь Люлюевых с мужем-лавочником, черноглазая Серафима, совсем не похожая на младших сестер.
Пришли рыженькие дочери причетника полковой церкви.
Нюрочка с тревогой оглянула их с головы до ног и разом успокоилась: причетницы были одеты не по моде, тогда как её модная юбка цвета давленой земляники, по восемь гривен аршин, и ярко-красная кофточка с белыми горошинками были сшиты по последней картинке, взятой из приложений к журналу «Нива».
Вслед за молоденькими причетницами явились два писаря из соседнего полка «пехотинцев». Один— при часах, но без цепочки, другой—при цепочке, но без часов; один—скромный, кашляющий в кулак, другой—отличный дирижер и танцор на славу. Последний был обладатель не совсем благозвучной фамилии Шлепкина и имел розу в петличке.
При виде Нюрочки, Шлепкин с истинно писарской любезностью сделал «глиссе» по натертому воском полу и, подлетев к молодой хозяйке, презентовал ей розу, предупредительно сорванную с груди, продекламировав при этом:
Вы прекрасны, точно роза,
Только разница одна:
Роза вянет от мороза.
Вы же mademoiselle... никогда.

Нюрочка присела декламатору, как присела пять минут до того Феде её сестра Соня и сказала также, как и Соня Феде:
— Мерси-с.
А гостей все прибавлялось и прибавлялось.
Вскоре в крошечной квартирке стало душно, как в бане. Потребовалось открыть форточки. Девицы сбились в кучку и, разглядывая друг друга, грызли карамельки.
Федя и дирижер Шлепкин изо всех сил старались занять их. Федя закрывал лицо обеими руками и мычал басом, как мычит корова, отбившаяся от стада в дурную погоду. Это изображало гром. Потом внезапно открывал лицо, придерживая, обе руки у ушей, на манер раздвижного занавеса и страшно вращал зрачками. Это означало блеск молнии.
Барышни смеялись, им было весело. И Нюрочке было весело потому что Федя, будущий муж её любимой Сони, оказывался таким находчивым и остроумным!
Один Шлепкин, обиженный предпочтением Феди, не разделял общего удовольствия. Он в свою очередь отозвал в сторону сестриц-причетниц и глотал перед ними нож, опуская его незаметно за воротничок крахмальной сорочки. И приговаривал при этом:
— Мы пехотинцы-с... Мы скромны-с... А вот по паркетной части-с, нам нет равных-с... Не взыщите-с.
И кидал в сторону мычащего Феди уничтожающий взгляд.
Между тем, мамаша Люлюева обносила всех наливкой и угощая приговаривала:
— Выкушайте. Не обессудьте. Сама настаивала. Ягоды первый сорт. По восемнадцати копеек брала у разносчика этим летом. Кушайте на здоровье.
Офицеров ждали каждую минуту, и это ожидание наэлектризовало и гостей и хозяев. Дамы смотрели на дверь и напряженно улыбаясь, обмахивались платочками.
III.

Они явились ровно в девять.
Впереди всех вошел бравый ротмистр Чернов с полуаршинными усами и добродушным лицом. За ним следовало около десятка молодежи своего и чужих эскадронов.
Тут были: штаб-ротмистр Турчин черноволосый, черноглазый офицер, известный своим уменьем петь цыганские романсы. Второй, адъютант Игнатович, с длинным носом и искрящимися юмором глазами. И наконец, молоденький безусый мальчик корнет Строевич, только что недавно вышедший из корпуса.
— Здорово, Кузьма Демьяныч! Здорово, братцы!— приветствовал «эскадронный» начальник своего любимого вахмистра и нижних чинов.
— Здравия желаем, ваше высокородие!—вырвалось стройным гулом из двух десятков солдатских глоток собравшихся здесь.
И тотчас же, словно по волшебству перед господами офицерами очутилась добродушная вахмистерша с подносом, на котором были расставлены бокалы с пенящимся в них шампанским.
— Не обессудьте на угощение, — растягивала она, словно пела, своим сочным голосом,— не побрезгуйте выкушать за счастье жениха и невесты.
Произошло легкое смятение.
— Кто жених? Кто невеста?—послышались удивленные возгласы среди офицеров.
Тогда вахмистр Люлюев взял одной рукой руку Сонечки, другой — руку Феди, вспотевшую, мокрую сквозь нитяную перчатку, и подвел их, красных и смущенных, к группе офицеров.
— А-а!—не то радостно, не то изумленно протянул Чернов,—ну-с, совет да любовь! Выпьем за ваше счастье, Сонечка! Я ее маленькой девочкой еще знал.
И взяв два бокала с подноса, он передал их жениху и невесте, сам взял третий и, чокнувшись с молодой четой, духом осушил свой бокал, после чего поцеловал красные щеки Феди, наклонился к Сонечки и чмокнул и ее в черненькую головку.
Потом и другие офицеры выпили за счастье Феди и его невесты.
— Не побрезгуйте, ваши благородия, хлеба-соли откушать... Чем Бог послал,—затянула снова своим певучим голосом мамаша Люлюева, и все двинулись к столам.
Офицеры с изысканной любезностью помогали угощать хозяевам дам, и барышень, наполняя их рюмки и тарелки и упрашивая откушать.
Начались тосты, пили за государя, за государыню, за царскую семью, за «полкового» командира, за «эскадронного», за хозяина с хозяюшкой, за гостей и снова за будущих молодых.
Нюрочка бегала и суетилась не меньше своей мамаши. Её красная кофточка с горошинками мелькала то здесь, то там. Она разносила наливки, придвигала то тому, то этому закуску и кулебяку и была сама не своя в ожидании танцев.
«Ах! Уж скорее бы! — вихрем проносилось в её головке,—ну что интересного сидеть за столом! Право!»
И сама судьба, казалось, подслушала её желание.
В туже минуту послышались звуки аристона. Солдат своего эскадрона Петушков, исполняющий денщицкие обязанности при Кузьме Демьяныче, энергично завертел ручку аристона, выигрывавшего всем знакомый мотив «Стрелочка».
Молодежь встрепенулась и повскакала со своих мест. В одно мгновение тяжелые столы были сдвинуты к стенке, стулья также, и таким образом получилось место для танцев.
«Три девицы шли гулять, шли гулять, шли гулять», — пронзительно высвистывал аристон при участии Петушкова. Офицеры, а вслед за ними фельдшера и писари (по желанию начальства), приглашали девиц.
Девицы отнекивались, но все же шли, становились в пары на кадриль, предупреждая кавалеров «дирижировать по-русски».
Первую фигуру взялся вести Строевич, танцевавший с Нюрочкой, но на второй фигуре спутался, перейдя на французский язык, и передал дирижерство писарю-щеголю, обладателю не совсем гармоничной фамилии—Шлепкин.
И Шлепкин оказался на высоте своего призвания: он топал ногами, выворачивал руки барышням, делая balancé и так энергично кружил свою даму, что той грозила серьезная опасность очутиться на полу. При этом он визгливо выкрикивал тенорком:
— Кавалеры, наступай! Кавалеры, в бок! Кавалеры, фертом! Ассаже силь-ву-плюй. Барышни, кружить... Барышни, цепочку... Барышни, в пристяжку!
И опять ассаже, фертом, силь-ву-плюй, в пристяжку...
— Молодчина Шлепкин! Жарь вовсю! — подбадривает «эскадронный», танцевавший визави с самой Люлюевой.
И окончательно озверевший в своем усердии Шлепкин заорал еще исступленнее:
— Барышни, вперед! Барышни, в приступку! Барышни, винегрет. Плесе веером. В закрутку силь-ву-плюй!
Шлепкин танцевал с Соней, Федя с одной из рыженьких причетниц и бросал сияющие взгляды на всех. Он гордился вниманием офицеров к его будущей семье и старался в тоже время всеми силами обратить на себя общее внимание. Для того он, когда Шлепкин дирижировал: «кавалеры, вперед», подлетал к своей даме фертом и отлетал от неё в присядку, неистово оттаптывая каблуки.
«Стрелочек» сменился «березой» при благосклонном участии того же Петушкова.
Шлепкин, изрядно таки охрипший после четвертой фигуры, изрекал теперь каким-то зловещим шепотом:
— Цепочку... Цепочку растянуть... Дам в бочонок. Кавалеры, круг. Кавалеры, разомкнись. Дамы веночек... Дамы, корзинку... Ка-чай!
Несколько минут слышалось только усиленное топанье ног и бряцание шпор. Потом раздался хохот. Дам заперли в кружок, вокруг завертелся другой круг кавалеров: кто-то отдавил кому-то ногу — кто-то пронзительно вскрикнул от боли.
После кадрили следовала венгерка. Аристон венгерки не играл; её мотив заменили полькой Фолишон, имевшейся в репертуаре аристона. Нюрочка не умела танцевать венгерки и могла только любоваться на плясавших. Пока её подруги притоптывали каблуками выделывая замысловатые па, она уселась в уголке между комодом и сундуком, обмахивалась платочком и мечтала о том, как хорошо было бы танцевать и радоваться так-то целую жизнь.
***

Промозглое осеннее утро заглянуло в крошечную квартиру вахмистра Люлюева и разбудило Нюрочку.
Нюрочка проснулась, но умышленно не открывает глаз. Она и без того знает, что увидит сдвинутые к стене столы с пустыми тарелками и недоеденными закусками, с пятнами на скатертях, окурки папирос и апельсинные корки на полу. Увидить Серафиму, оставшуюся у них ночевать на диване, которая, расчесывая жидкие волосы, цедит лениво, по адресу матери, перетирающей чашки:
— Денег-то денег, что вы поистратили с этим балом, маменька, страсть!
Нюрочка делает над собой усилие и с неудовольствием поднимается на локте.
Все, что ей представлялось мысленно, выступает перед нею теперь во всей своей непривлекательной действительности: перед нею и столы, и бутылки, и окурки, и апельсинные корки, и мать, и Сима с распущенными жидкими волосами. И в дополнение ко всему, на спинке кресла висит небрежно брошенная красная кофточка с белыми горошинками. Вчерашняя кофточка!
Нюрочка смотрит на кофточку и на душе у неё смутно и тоскливо.
Вчерашнее радужное настроение исчезло без следа.
Вчера было так весело, а сегодня? — Какие скучные, серые, однообразные будни!
В соседней комнате папаша Люлюев, кряхтя и потягиваясь, собирается на учения.
В кухне Петушков раздувает самовар сапогом и отчаянно бранит кота Ваську, трущегося об его руки...
Нюрочка затыкает уши, снова валится лицом в подушку и старается вообразить вчерашний праздник гостей и веселые звуки аристона...
— Нюра! Вставай! — нечего лежебочничать, отцу кофе заваривать надо!
И Нюрочкина мамаша легонько шлепает своей пухлой рукой дочку по её худенькому плечу.
Нюрочка вскакивает и быстро начинает одеваться. Сегодня, после праздника так много предстоит ей еще уборки и суеты... Надо помогать матери, Соне...
Праздник прошел. Наступили будни.
Нельзя же постоянно кружиться и плясать. И Нюрочка, как вполне разумная барышня, отлично поняла это...

@темы: Веселый праздник, Огоньки, Чарская, вариации, для юношества, рассказ, текст