change-ange
«Если ты рожден без крыльев, то не мешай им вырасти».
К.Лукашевич. Старый камердинер.
РАССКАЗ.

I.

В имении Иванкове все боялись старого господского парка. Заглохший, запущенный, он тянулся от господского дома почти на две версты и терялся где-то далеко в полях и лесах.
Прежде, еще не так давно, он был дивное произведение искусства. Редкостные экземпляры деревьев и кустарников окружали светлые, зеркальные пруды и росли по берегу быстрой реки. По реке, с берега на берег были перекинуты затейливые мостики. В прудах водились золотистые караси, а по водам плавали белоснежные лебеди. Весь сад утопал в душистых цветах; над клумбами возвышались прекрасные статуи; таинственные гроты, изящные беседки красовались в самых живописных уголках. Здесь часто давались роскошные пиры, по вечерам зажигались фейерверки, которые в то время назывались потешными огнями; гремела музыка, а по аллеям разгуливали веселые, нарядные кавалеры и дамы.
Современем здесь все переменилось. Имение пришло в упадок; сад заглох, зарос и о нем шла дурная слава. Говорили, что туда ходить опасно и там водится нечистая сила. Дворовые девушки, которых старые барышни посылали часто за цветами, видели, как в чаще парка пробежал кто-то страшный, черный, с рогами; ребятишки, которые забирались иногда поживиться ягодами, слышали, как укал леший и хохотали русалки. Даже сам помещик, хозяин Иванкова, Иван Денисович Иванов и тот рассказывал всем, что видел несколько раз около розовой беседки привидение в белом, с черным флагом в руках.
Около розовой беседки было самое страшное место. Прежде это был волшебный уголок. Белый домик в швейцарском вкусе стоял над высоким обрывом; летом он весь зарастал вьющимися растениями, около него шумели липы и именно здесь весною всегда пели соловьи; но что всего было привлекательнее — это масса роз всевозможных цветов, которые были насажены вокруг домика. Аромат их был слышен издали и беседка эта, которую называли розовой, была любимым местопребыванием молодежи.
Около розовой беседки случилось несчастие: умер старый барин. Он был человек тучный и умер от удара. С тех пор все стали бояться этого места, и о нем распространились нелепые слухи. Новый помещик (сын покойного) велел сложить в беседку старое оружие и какие-то старые вещи, сам запер дверь на замок и велел заколотить окна.
Во всей усадьбе один только старый камердинер ничего не боялся и не верил рассказам про парк и про розовую беседку.
— Пустое судачат бабы... Глупые сказки! Век живу в Иванкове, бывал в парке днем и ночью, хоть бы на смех что увидел или услышал... Плетут люди неведомо для чего... недовольным тоном говорил старик.
— Да как же, Осип Ильич, протестовали дворовые девушки, — коли мы сами „его" видели?.. Страшный, с рогами... Мы испужались до смертушки...
— Эх, вы, сороки! сердился старик. — Видели вы козу в сарафане. Вот что. Мало ли кто может в парк забрести: собака, теленок, овца... Глупые девки, пустяки мелете...
- Нет, Осип Ильич... Мы видели, то был „он", „сам".
Невозможно было разубедить темноту деревенскую.
Огорчало более всего старика то, что и барин его верил в эти рассказы.
Осип Ильич, старый камердинер, был высокий, представительный старик. Он ходил в костюме прежних времен: в гороховом, порыжелом фраке с блестящими пуговицами, в штиблетах и ботинках с бантами и огромными пряжками; все это было уже старое, потертое, заплатанное, но старик ни за что бы не решился переменить этот костюм.
В прежнее время Осип Ильич занимал очень важное место: камердинера и ключника; весь дом был у него на руках. Господские дети вырастали под присмотром Осипа, вся прислуга должна была ему повиноваться и сами господа относились с уважением к верному и преданному слуге.
Теперь в Иванкове присматривать было не за чем. Большой господский дом стоял как разоренное гнездо: дорогие картины и вещи, старинное серебро куда-то бесследно исчезли; мебель развалилась; материи на мебели порыжели, выцвели и истлели.
Один только Осип Ильич старался поддержать внешний порядок. Он бродил по дому тихо, степенно и за всем наблюдал; очень часто он приносил гвозди, молоток, клей; чинил, и заколачивал, как умел, вещи; но они от этого не делались лучше, и старый слуга, тяжело вздыхая, качая головой, снова прохаживался без дела по запущенному дому.
В верхнем этаже господского дома жили две тетки хозяина, старые девушки. Они печально доживали свой век с целой сворой собак и толпой дворовых девушек. Старушки нигде не бывали, никого не принимали, даже вниз, в сад или в другие комнаты выходили редко. Туда, наверх, каждое утро Осип Ильич ходил с докладом. Войдет он тихо и почтительно остановится у дверей; начнутся разговоры, воспоминания... Этих стариков связывало долгое прошлое. Зимою старушки целые дни или вязали какие-то длинные полосы или раскладывали пасьянсы; летом они чаще всего делали букеты и расставляли их в многочисленные вазочки, украшавшие их комнаты. За цветами они ежедневно посылали девушек в поля, в леса и в старый парк.
Обе старушки очень любили старого камердинера. Они жили, не зная действительности, и не верили, что отошли светлые дни в Иванкове, что прошли молодость, богатство, счастие.
— Ну, что, Осипушка, у нас рассаживают парники? спрашивала старшая барышня верного слугу.
— Еще не рассаживали, барышня... Время не потеряно... Успеют...
— Это ужасно, Осипушка! Зачем у нас смотрит управляющий? С каждым годом все позднее и позднее подают к столу молодую зелень. Надо рассчитать управляющего.
— Его уже давно, барышня, рассчитали, отвечает Осип Ильич, а сам строго посматривает на дворовых девушек: ему казалось, что они хихикают. Старик не любил говорить о хозяйских делах при молодой прислуге. Дела эти были очень плохи, и старый камердинер, сам страдая душой, хотел скрыть всю правду от барышень.
Какие уж тут парники, когда дворне есть нечего! Парников уже много лет не засаживают, стекла в них выбиты и садовника давно нет.
— Сколько нынче к лету лошадей для господ на конюшню ставят, Осипушка? спрашивала младшая барышня.
— Еще барин не приказывали... ответит печально старик.
— О чем это думает Ванечка и где он пропадает?..
— Известно о чем думает молодой человек: о веселье. Гуляет все у соседей...
Осип Ильич никогда не говорил о своем барине дурное.
Этому молодому человеку давно уже перевалило за сорок лет. Он был два раза женат и схоронил уже и вторую жену.
— Помнишь, Осип Ильич, нашу серую тройку в яблоках?.. Помнишь, въ Оленькины именины, когда мы ездили на пикник на Малиновую Пустошь, она все экипажи обогнала и неслась как стрела... Помнишь, Осип?..
Старик помнил все, но от этого было не легче. В Иванкове давно все конюшни были пусты и сам барин ездил на двух старых, разбитых на ноги клячах.
Разговор переходил на другие темы.
— Ну, что поделывает твоя старуха? Как поживает Дуня?
— Моя старуха работает да скрипит, а Дуняша цветет как маков
цветик.
Лицо Осипа прояснивалось; точно солнышко проглядывало среди темных туч, и ласковая улыбка скользила по губам.
— Когда твоя Дуня подрастет, мы ее возьмем в комнаты. Из неё выйдет расторопная горничная, обещали старые барышни.
— Спасибо на добром слове, барышни, отвечал старик, низко кланяясь, а сам думал: „Ох, будут ли у нас в ту пору комнаты?.. Дуняшка, мое дитятко, вырастить бы тебя, уберечь от злого, поставить на ноги... Тяжелое подходит время".
Старик уходил от барышен с тяжелым чувством и бродил по комнатам как тень.


II.

В то время было еще крепостное право, хотя уже слышались глухие толки о воле. Помещики покидали свои усадьбы и хозяйства приходили в упадок.
Иванково было старинное большое поместье. Белый каменный дом с высокой башней стоял на горе и виден был издали; направо от дома, окруженные каменной оградой, шли постройки, или угодья: сараи, амбары, ледники, разные семейные и другие избы. Все постройки были сложены даровыми руками из красного кирпича прочно и красиво; с левой стороны от господского дома тянулся по берегу реки огромный парк. Местность была очень живописная.
На большом дворе, в стороне от других построек, за густой оградой из акаций приютилась небольшая хатка. Это был укромный уголок. Там жила старуха, жена Осипа Ильича, с их единственной внучкой Дуней.
Несколько раз в день можно было видеть, как по двору к этой хатке степенной походкой направлялся старый камердинер.
Когда он подходил к забору из акаций, черты его прояснялись, морщины разглаживались. Там, в укромном уголке, он отдыхал от всех невзгод, там скрывались все счастие, вся радость его жизни. Этим счастием были старая, древняя старушка, с которой он прожил долгую жизнь, и маленькая девочка, озарявшая ласками, веселым смехом и нежной любовью закат дней стариков.
Навстречу старику всегда выбегала, выпархивая, как вольная птичка из гнезда, маленькая, белокурая девочка в русском сарафане и кидалась ему на шею.
— Деда, дединька!.. Я ждала тебя. Говорю бабушке, что наш деда долго не идет...
Осип Ильич никогда не мог видеть без умиленных слез эту девочку. Дрожащими руками он прижимал к своей груди беленькую головку, гладил ее и расспрашивал с глубоким интересом.
— Ты слушалась, Дунюшка, бабушку?
— Слушалась, деда... Чулок вязала и полотенце шила.
— Ай, умница! Вот тебе конфетинка.
В кармане старика всегда находился какой-нибудь гостинец для девочки.
— А в парк господский, к розовой беседке не бегала, лапушка?
— Не бегала, деда... Меня ребята звали, я не пошла... Говорю, там леший сидцт...
— Ох, разумница ты, девонька!.. Пойдем-ка азы потвердим!
Охая и крехтя, навстречу Осипу Ильичу выползала сгорбленная старушка и тоже хвалила и ласкала девочку: „Она-де и послушная, и заботливая, и работница".
Оба эти старика жили и дышали внучкой. Над их седыми головами стряслось неожиданно страшное несчастие: их единственную дочь, мать Дуни, убило грозой во время покоса,— отец её, столяр, умер в тот же год.
Дуне в то время исполнилось 8 лет. Это была прехорошенькая, живая, веселая девочка, носившаяся по усадьбе как ураган. Ей — внучке такого важного человека, как „господский камердинер", как называли Осипа дворовые, жилось хорошо. Никто не смел ее обидеть или сказать ей грубое слово, - оттого и девочка росла доброй и ласковой.
Осип Ильич учил Дуню грамоте: и ежедневно часок-другой они твердили азы по засаленным старинным святцам. По тогдашним временам это было для всех в диковину. Тогда грамоте знали немногие и мужчины, а о грамотных девушках и не слыхивали.
Осип Ильич мечтал, что его девочка доживет до лучшей поры, увидит свет новой зари. Он думал об её будущем постоянно и ждал только удобной минуты, чтобы выпросить ей у барина вольную.
„Мне ничего не надо, старухе моей тоже... а у девочки вся жизнь впереди. Ох, поднять бы ее, выучить, поставить на ноги... И не пропадет тогда наша девонька, мечтал и думал дни и ночи Осип Ильич.


III.

Хозяин Иванкова был маленького роста, тщедушный человек, сильно прихрамывавши. С бегающими подслеповатыми глазами, с упрямым выражением, лицо у него было неприятное и даже злое. Такой же был у него и характер.
„В кого он такой уродился!.. Ведь дедушка с бабушкой и родители были господа на удивление: статные и высоте и по нраву не крутые, как есть господа родовитые..." сетовал нередко сам с собою Осип Ильич, посматривая на барина. Он все-таки по-своему жалел его, угождал ему и оберегал его добро как зеницу ока.
Осип родился, вырос и состарился в Иванкове. Вся его жизнь прошла около господ, и другой воли не было, как их воля. Прежние господа у него были хорошие, и старый слуга был предан им безгранично: радовался их радостями, горевал их горестями.
С тех пор, как старый барин умер от удара в розовой беседке, все пошло прахом. Иван Денисович схоронил вторую жену и стал целыми днями и ночами пропадать в ближнем городе, находившемся в 30 верстах от усадьбы. Носились слухи, что он шибко играет в карты и водит знакомство с подозрительными людьми.
Иногда в Иванково наезжали гости, пили, шумели, играли в карты по несколько дней. Осип Ильич прислуживал им, мрачный как туча. Все они не нравились ему: „Каких друзей барин нынче завел! Страшно в дом пускать".
Имение приходило в разорение: продавался частями лес, земля, даже вещи и мебель из дома исчезали.
С барином никто не смел разговаривать:, он кричал на всю усадьбу и приходил в ярость.
Один только Осип Ильич, который на руках носил барина, отваживался с ним заговаривать. Подавая как-то умываться барину, старый слуга, раз тихо и внушительно заговорил:
— И что это вы, батюшка, Иван Денисыч, совсем хозяйство запустили? По полям не ездите, в амбары не заглядываете, счетов не проверяете,—ничем не распоряжаетесь...
— А ты у меня для чего?! Для чего у меня приказчик?!
— Что ж я могу сделать? Я берегу господское добро, а только скоро и беречь будет нечего...
— Твое дело распоряжаться в Иванкове. У меня есть гораздо важнее дела и соображения.
— Оно, конечно, Иван Денисыч.. Только слухами земля полнится... Говорят, компания у вас несходная, не бережете вы себя...
— Слухам верят старые бабы да такие дураки, как ты...
— Оно, конечно, барин, я человек деревенский, простой, а все же смекаю кое-что... Встал бы ваш покойный папенька, посмотрел бы на Иванково, — сердце кровью облилось бы у него...
Иван Денисович рассердился.
— Да что ты, Ильич, в своем ли уме, чтобы мне нравоучения читать?!
— Не читаю я нравоучений, а остерегаю вас, Иван Денисыч: плохо у нас... Как и чем жить будем?.. Спросите-ка приказчика!..
— Ага! у вас тут заговоры против хозяина... Да ты кто, скажи?! И кто я?!
— Я, конечно, ваш холоп... а вы мой господин... Только ваш покойный батюшка вас мне препоручил...
— Замолчи! Надоел... Уходи вон! Не мальчишка я, чтобы ты вечно меня поучал...
— Я уйду, уйду, Иван Денисыч! Одумайтесь, батюшка, поберегите себя и нас!..
— Молчать, старый пес! Раскатился по всему дому рассерженный, пискливый голос хозяина.
Осип Ильич ушел обиженный, с поникшей головой, со слезами на глазах. Никогда раньше не бывало, чтобы барин так кричал на старого, заслуженного камердинера.
Осип Ильич горько жаловался старым барышням на кровную обиду.
— Дожил... Заслужил... Дождался... Покойный барин вольную давали... Не взял... А для сына „старым псом" стал...
— Что это делается с Ванечкой? не понимаем... проговорили одна за другой тетки,
Осип прикрыл все двери и шепотом проговорил:
— В карты дни и ночи играют... Пьют... Компанию завели самую низкую... Долго ли до rpexa?!.
— Ах, какой ужас, Осипушка! Какой ужас! Молод он... Некому его остеречь. Надо спасти... Мы поговорим...
— Лучше и не начинайте, барышни... Дело ваше женское... Обидят вас барин... Тяжело вам перенести.
Однако тетушки попробовали уговорить и урезонить племянника.
Иван Денисович своим визгливым голосом закричал на весь дом:
— Ваше дело возиться с собаками, а не учить меня! Знаю, что делаю!..
Старушки перепугались до полусмерти и обе упали в обморок. Их долго не могли привести в чувство.
Над Иванковым нависли черные тучи и собиралась гроза.
Однажды вечером Осипа неожиданно позвали к старым барышням. Проходя наверху чрез парадные комнаты, где обыкновенно никто не ходил, старик услышал какой-то шорох в углу. Ничего не боявшийся Осип смело направился в угол комнаты и вдруг остановился как вкопанный... От того, что он увидел в вечернем полумраке, у него похолодела кровь в жилах, сердце на мгновение перестало биться и он точно превратился в каменную статую. Иван Денисович, примостивши стул на стол, хотел снять со старинной иконы теток золотую ризу.
— Что вы, батюшка?.. Что вы? Зачем?.. тихим, прерывающимся шепотом проговорил старик.
Барин вздрогнул, чуть не упал со стула и смутившись отвечал, сам не сознавая, что говорить:
— Тетушкины ризы... Хорошие, золотые...
— Что вы делаете, Иван Денисыч? Господи помилуй!..
— Нужно, Ильич... Снимаю мерку...
— Иван Денисыч, батюшка, для чего вам мерка?.. Господи спаси!.. Не надо... Не надо... шептал старик дрожащим голосом и порывисто крестился.
Между тем хозяин опомнился, пришел в себя и, соскочив со стула, подбежал к старику, весь трясясь, со сжатыми кулаками.
— Чего ты здесь шляешься? Что, что тебе надо?! Как ты смеешь за мной подглядывать?!
— Успокойтесь, барин, батюшка!.. Не подглядывал я... Шел ненароком... оправдывался смущенный старик.
— Как смеешь ты, холоп, так со мной разговаривать? Я прикажу тебя на скотный двор отправить... Ты забываешься!!
На крики и шум из соседней комнаты выглянули обе тетушки и девушки-горничные...
Иван Денисович с бранью и угрозами, быстрыми шпагами ушел вниз. Осип стоял посреди комнаты растерянный, перепуганный, качал головой и размахивал недоумевающе руками.
- Осипушка, что у вас тут вышло? Пойди сюда! Отчего рассердился Ванечка? окликнули тихо барышни камердинера.
Он подошел к ним, шатаясь, точно ошеломленный ударом.
- Не угодил я барину... Осип мазуриком сделался... На скотный двор его…
- Полно, Осипушка, ничего не будет: Ванечка посердится и перестанет… Он вспыльчив... За что же рассердился он?.. допытывались старушки.
- Спросите их... Я не знаю, с горечью ответил старик и, закрыв лицо руками, побрел вниз.
____________
Через несколько дней золотая риза с иконы все-таки исчезла. Старые барышни горько плакали, но виновника не разыскивали, только часто и подолгу шептались с Осипом. Все затихло, замолкло и осталось покрыто неразгаданной тайной.

IV.

Выдался теплый, ясный день поздней осени. В большом парке под солнечными лучами ярко сверкали золотистые листья, распевали запоздалые птички, кое-где красовались последние цветы. Парк еще более одичал и заглох после осенних бурь и листопада: вся земля была покрыта как ковром, листьями; валежник не убирался и гнил; огромные деревья лежали на земле, как сраженные великаны; беседки совсем разрушились, обвалились; пруды еще более заросли травой и тиной.
В самой глухой части парка, недалеко от розовой беседки, по заглохшей дорожке пробирался Иван Денисович. Он был одет в короткой охотничьей куртке с зелеными отворотами, в круглой шапке с пером и в высоких сапогах. Он шел, пугливо озираясь, что-то придерживая в кармане куртки, и вдруг на повороте в темную густо-сросшуюся ветвями еловую аллею лицом к лицу столкнулся с Осипом. Оба они смутились, испугались, отшатнулись друг от друга, посмотрели один на другого пытливо, недоверчиво.

— Гуляешь по парку, Осип Ильич? насмешливо спросил барин.
— Нет, барин, не гуляю... Ищу барышнину Амишку... Куда-то забежала...
- Нашел место искать! Разве собачонка в такую глушь побежит?
- А вы-то, батюшка-барин, зачем сюда пожаловали? удивленно спросил Осип.
— Охочусь... отрывисто ответил хозяин.
— Охотитесь? переспросил слуга недоумевая. — За какой же дичью?
— За перепелами, раздраженно ответил Иван Денисыч.
— Не слыхивал отродясь, чтобы у нас в парке перепела водились. Это вас, барин, обманули...
— Ты, Ильич, всегда слышишь то, что не следует, а под носом ничего не знаешь, сердито возразил Иван Денисович.
- Конечно, может, и налетели... Я стар, запамятовал... Что ж, охотьтесь себе... Ни пуха, ни пера... Так всегда говорят охотнику, чтоб было прибыльно.
На мгновение наступило тягостное молчание. Затем оба встретившиеся разошлись в разные стороны. Пройдя несколько шагов, они, точно по команде, разом остановились, обернулись и пристально посмотрели друг на друга; на лице старика выражалось недоумение, а на лице барина— страх; они как будто хотели что-то сказать, что-то спросить, но, раздумав, снова разошлись. Отойдя несколько шагов, они опять обернулись, опять остановились в нерешительности и снова пошли... Когда они были уже довольно далеко друг от друга, они, повернувшись, долго выглядывали из-за деревьев, наблюдая один за другим и стараясь скрыть друг от друга такое выслеживание.

(Окончание будет)

@темы: рассказ, текст, творчество, журнал "Всходы", Клавдия Лукашевич