21:18 

Л.Чарская."Дикарь" ГЛАВА XI , ГЛАВА XII + Иллюстрация

telwen
ГЛАВА XI
В кабинете и в «детской».

— Пьер...
Зашевелилась тяжелая портьера, открылась дверь из спальни смежной с кабинетом, и на пороге появилась Юлия Алексеевна. Лицо у неё было бледное, точно испуганное. Опустившись в придвинутое ей мужем кресло, она заговорила в большом волнении:
— Я не спала и все слышала от слова до слова, Пьёр, и поражена новой выходкой моего мальчика. И... И прости меня, даже возмущена немного твоим поступком. Как ты мог потакать его дикой фантазии? Если сам Дима молод и наивен, то мы должны помешать ему, пресечь его дикие выходки.
Рука Всеволодского осторожно легла на руку жены. Та оборвала свою речь и вопросительно взглянула на мужа.
— Успокойся, милая. Да, он немного дикарь, необуздан, но у него твердая воля, честная, прямая натура и глубокая правдивость. Этот маленький человек знает, чего он хочет.
— Но он никого из нас не любит... Он бежит из родного дома...— и , не договорив, Юлия Алексеевна закрыла лицо руками.
Всеволодский дал утихнуть порыву материнской обиды и скорби. Потом он обнял жену и привлек ее к себе.
— Послушай, моя голубка,— начал он тихо, почти шепотом,— до сих пор твой Дима казался мне действительно сухим, эгоистичным, бессердечным... Но после сегодняшнего разговора с ним, я, точно, ближе разглядел душу этого мальчика...
— Так что же ты хочешь, однако?.. Чтобы он все-таки ушел от нас Бог знает куда, Бог знает зачем?..
— Я хочу только пойти навстречу решению этого мальчика. Я знаю и верю, и более всего жажду сейчас и тебе внушить уверенность, что такие, как Дима, не пропадают...
— Но он не хочет даже принять денежной помощи от нас... Как он будет жить без неё, непривычный к труду и лишениям!
— Он не пропадет. Я уже придумал выход. Но, положительно, его гордость нравится мне. Успокойся, Юлия, я сделаю все от меня зависящее, чтобы обстоятельства выручали мальчика в трудные для него минуты. Ты не имеешь, надеюсь, оснований не верить мне.
— Конечно. Но мне не безынтересно, как матери, узнать в чем дело, что ждет моего сына.
— Я предвидел этот вопрос. В таком случае, вот, смотри... Взгляни хорошенько на это лицо. Внушает ли оно тебе доверие?— и говоря это, Всеволодский отпер ключом ящик письменного стола, вынул оттуда небольшого формата фотографическую карточку и передал ее жене.
Юлия Алексеевна внимательно взглянула на фотографию.
— О, какое милое лицо! — вырвалось у неё помимо воли.
Она была совершенно права. Что-то необъяснимо влекущее, выражение правды, силы и простоты отражали чуть насмешливые глаза изображенного на карточке господина. Трудно было решить сразу: молод или стар этот человек.
Заметя впечатление, произведенное на жену этим лицом, Всеволодский спросил:
— Ну, что же? Могла бы ты доверить этому человеку нашего Вадима?
— О, вполне!..
— Ну, вот, и прекрасно. Так предоставь же мне привести в исполнение мой план. А пока, в двух словах, я поделюсь им с тобою. Но помни, все, что ты услышишь сейчас от меня, должно оставаться в тайне, ради пользы Вадима.
И Петр Николаевич, нагнувшись над креслом, в котором сидела превратившаяся вся в слух и внимание жена, стал ей объяснять свои планы.
Было уже далеко за полночь, когда, выслушав мужа, Юлия Алексеевна, совершенно успокоенная, вышла из кабинета. Теперь, когда она дала согласие на годовую отлучку из дома сына, ее нестерпимо потянуло увидеть Диму, покидающего родной дом, и она, чуть слышно ступая, прошла в «детскую».
Уже начинало рассветать. На востоке ярко намечалась розовая полоса утренней зари. В саду трепыхались проснувшиеся птицы и хлопотливо чирикали, готовясь к встрече наступавшего утра.
В спальне мальчиков было светло: белая ночь глядела в окно.
Мать приблизилась к постели старшего сына.
Никс, даже во сне сохранял свое обычное спокойное и немного равнодушное, немного насмешливое выражение лица. Руки его были закинуты за голову.
Юлия Алексеевна несколько минут любовалась красавцем мальчиком. Потом осторожно наклонилась над ним, перекрестила и поцеловала его в лоб. То же самое проделала она и у постели Левушки, спавшего крепким и сладким сном золотого детства. Поцеловав раскрасневшуюся горячую щеку младшего сына, она отошла от его кровати и очутилась перед Димой.
Мальчик спал тревожным, по-видимому, сном, обуреваемый тяжелыми сновидениями. Разметав по подушке смуглые руки, он порою шевелил губами. Казалось даже, что он, моментами, что-то бормочет во сне. Его брови были нахмурены, пухлая нижняя губа оттопырена, что придавало его лицу выражение обиды. И это выражение почему-то заставило сжаться глубоким чувством жалости сердце матери. Легко и безшумно опустилась она на колени перед постелью сына и, приблизив свое лицо к смуглому, с энергичными, как у покойного капитана, чертами и строгими бровями, лицу сына, прошептала:
— Димушка мой! Милый мой! Зачем ты уходишь, куда ты уходишь?!.
Тихо, чуть слышно звучит грустный шепот Юлии Алексеевны. С тревогой и неясностью глядят её большие, близорукие глаза на сына. Ей хотелось обнять сильные, гибкие плечи мальчика, поцеловать смуглые, с густым, здоровым румянцем щеки, высокий, смелый лоб...
Юлия Алексеевна склоняется все ниже и ниже над лицом сына.
— Димушка! Милый Димушка!
И вот, точно в ответ на не услышанные слова, преображаются сонные черты сына, и лицо его освещает милая, нежная, детская улыбка.
В тот же миг отделяются от подушки смуглые руки мальчика и случайно, но как бы намеренно, нежно обвивают шею матери.
— Мамочка! Мамочка! — окончательно изумив Юлию Алексеевну, раздается чуть слышный сонный лепет. И снова обессиленные руки спящего падают на подушку.
Сердце Юлии Алексеевны затрепетало сейчас, как птица в клетке... Глаза стали влажными от слез счастья.
— Будь благословен, Димушка! Милый ты мой! Многое тебе простится за эту бессознательную ласку.
И, шепнув это, она также беззвучно как и появилась, вышла из «детской».

ГЛАВА XII.
Новое решение.


Лес полон обычного звона, шорохов и пенья. Полдневное солнце, сквозящее своими лучами через густую зелень, кажется ярким, гигантским чудо бриллиантом.
Диму, сидящего на пне срубленного дуба, не узнать сегодня. На нем белый фланелевый костюм, какой обыкновенно одевают для игры в теннис юные спортсмены. Лицо у него не такое, как всегда, глаза горят радостно и ярко. Вблизи раздается шорох. Это уже не обычный шорох ветвей, птиц. Явственно слышны шаги.
— Маша! — весело кричит Дима навстречу приближающейся из-за кустов знакомой фигурке. Это, конечно, она, но все же не похожая что-то на себя. На ней легкая, белая кисейная кофточка, затканная розовыми букетиками, старенькая, поношенная, но опрятная юбка, желтые, с чуть сбитыми каблуками, сандали-туфельки. А в черную, смешную, стоящую торчком косичку вплетена розовая яркая ленточка.
— Маша, милая, да какая ты хорошенькая нынче! — радостно вырвалось у Димы, при виде своей маленькой нарядной приятельницы.
— Уж и не говори! Страсть боялась, чтобы Серега опять все не отнял. Под камнем в лесу хоронила все время, здесь и переодевалась даже, в кустах.
— Да откуда же у тебя все эго, Маша?
— Ха! Ха! Ха! Вот чудной ты, Димушка! Запамятовал разве? Все барышня Инночка подарила; с тобою же присылала. Помнишь?
— Да... конечно, помню.
— То-то, а то ведь ты мог и обещание свое забыть—свести меня к вам на праздник...
— Нет, нет, Маша, как можно забыть! Я все свои обещания помню. Как сказал, так и будет. Посажу тебя в беседке у забора. Оттуда все увидеть можно...
— Ну-ну... А я уж испугалась. Думала, напрасно я, Машка, вырядилась...
— Не напрасно. Не только на праздник, а и за Капитонычем на маяк поедем вместе. Мама с Петром Николаевичем позволили мне пригласить нынче к обеду нашего старину.
— Димушка, миленький, золотенький, радостный мой!.. Неужели меня на маяк возьмешь?
— Возьму, Маша.
— Ой! — Девочка завизжала от восторга.
Как она была благодарна ему за те радости, которые он вносил в её жизнь, убогую впечатлениями, гнетущую, полную лишений и нужды!
Дима казался маленькой нищенке ярким солнышком, озаряющим эту темную, беспросветную жизнь.
Задыхаясь от радости, она ухватилась за его руку, и побежала с ним к берегу озера. Там, привязанная к небольшим мосткам пристани, мерно покачивалась маленькая лодка, купленная Петром Николаевичем специально для мальчиков Стоградских. Дима проворно отвязал ее, прыгнул в нее сам и помог перебраться Маше.
Синее озеро ласково встретило детей. Безоблачное небо улыбалось кроткой мягкой улыбкой. Тихие всплески играющих рыб, радостно-теплые лучи полдневного не знойного солнца, мерные взмахи весел, которыми мастерски управлялся Дима, — все это волновало какую-то праздничную радость в сердцах обоих. И вдруг эта радость пропала мгновенно, сразу... Сразу потемнело лицо Маши. Дрогнули и побелели губы девочки, а огромные черные глаза зажглись тоскою.
— А когда, Димушка, когда?— неожиданно прошептала она, взглянув на своего друга.
Молодой Стоградский понял, что означает её вопрос, и ответил также тихо:
— Завтра, Маша. Мы уже решили. Мама дала свое согласие.
— Завтра?
— Да, милая. Не горюй. Через год я вернусь, даст Бог, и снова увижусь с тобою!
— Через год... — как эхо повторила девочка и внезапно сорвалась со своего места. От этого порывистого движения лодка сильно накренилась на бок. Дима едва успел придать равновесие легкому суденышку, схватившись руками за борт.
— Маша, сумасшедшая этакая! — и вырвалось у него.
Но девочка точно и не слышала этих слов. Она стояла уже на коленях перед Димой на дне лодки, обнимала своими худенькими ручонками его колени и лепетала в полном отчаянии:
— Миленький... Димушка, родименький мой... золотенький, пригоженький, хороший. Не оставляй ты меня одну с Серегой... Ведь только и сладу с ним, что тебя он боится. До смерти изобьет он меня, как узнает, что ты ушел. Намедни и то грозился: погоди, говорит, уедет твой рыцарь, посчитаю я тебе ребра...
Дима сурово нахмурился и резко остановил Машу:
— Перестань... Молчи... Не реви! Дай опомниться, авось и придумаем что-либо...
— Димушка!..
— Молчи...
Но она не могла молчать. Не отдавая себе отчета в том, чего просит, она умоляла его взять ее с собою в путешествие... Ей казалось, что это так же просто, как поехать в лодке на маяк, что это не сопряжено ни с какими затруднениями.
Дима, выслушав просьбу девочки, понял, что значит эта просьба, какой обузой будет для него такая спутница, как Маша. Но оставить Машу тут — ему было жаль. Его мозг усиленно работал. Одна мысль сменялась другой. Он сдвинул назад шапку, потер лоб ладонью и вдруг ясно, светло улыбнулся, своей детской, простодушной улыбкой.
— Ладно... хорошо... уйдем вместе!
— Ах!— как-то судорожно вздохнула девочка, и благодарный поцелуй коснулся смуглой щеки Димы.
Но Диме это выражение благодарности не понравилось, и он строго крикнул своей спутнице:
— Не зевай, правь хорошенько рулем! Здесь глубокое место... Смотри!
***

Обратно уже плыли втроем. На руле сидел старик Капитоныч с трубкой во рту. Он добродушно подшучивал над Димой, только что сообщившим ему о своем предстоящем путешествии.
— Ишь, прыткий какой, скажи на милость! В кругосветное путешествие выпросился... Какой выдумщик! Линьками в былое-то время за это поучивали. А таперича не то...
Старый Капитоныч оседлал своего любимого конька — бранил теперешние порядки, своеволие нового поколения и похваливал, по своему обыкновению, старину.
Это был старый морской волк, бывший боцман, сослуживец покойного капитана Стоградского, не раз облагодетельствованный им, и теперь перенесший всю свою любовь на его сына, Вадима. С Димой старик виделся почти каждый день. Целые часы проводил на маяке Дима, собственноручно зажигал маячные огни и вместе с Капитонычем нередко слушал бурю, аккомпанировавшую рассказам Капитоныча о его морском прошлом, о старой службе и героях русского Флота.
Сейчас Дима вез старика на праздник в «Озерное».
Петр Николаевич, желая порадовать Диму в последний день пребывания его дома, пригласил на обед и старого Капитоныча. Старик был очень польщен этим приглашением. Он надел свой лучший костюм, расчесал тщательнее обыкновенного клочковатую бороду и привесил себе на грудь многочисленные, полученные им за сорокалетнюю беспорочную службу, медали и другие знаки отличия.
— Ну, ну, старайся, миляга, а я буду нынче вроде барина, — поощрял он гребшего изо всех сил Диму.
Но вот лодка подошла к пристани, и старик и дети вышли на берег.
— Проходи прямо к беседке... И жди меня там, принесу тебе чего-нибудь сладкого, — успел шепнуть Маше Дима и, взяв под руку Капитоныча, провел его в дом, откуда уже слышались голоса и смех съехавшихся гостей.



Дальше будет в четверг или в субботу, не позже.;)

@темы: Дикарь, Задушевное Слово, Чарская, Чесноков, иллюстрации, текст

Комментарии
2008-10-07 в 21:29 

Alkante
Летать, так летать!
УРА! Жду. И спасибо тебе!

2008-10-07 в 22:24 

telwen
Elmo Derek
Приятно осознавать , что то что я делаю - нужно.
Мне очень важен любой коммент - это еще одно напоминание , что я не сама с собой разговариваю:)

     

"Сообщество, посвященное творчеству Л.Чарской"

главная