telwen
ГЛАВА III.
Ночное совещание.


Темная августовская ночь... Окна пансионного дортуара раскрыты настежь. Мягко и ласково льет серебряный месяц потоки своих нежных лучей. Назревающие в саду груши, сливы и яблоки распространяют нежный аромат, властно врывающийся в окна дома.
Положив на подоконник свою большую, с кудлатой шевелюрой голову и глядя в озаренные месяцем и звездами серебряные дали, сидит, глубоко задумавшись, Марк. Невеселые думы.
Отовсюду идут грозные известия. Дымятся пожарища, пылают города, кровью своих доблестных сынов заливаются поля Бельгии, Франции, Сербии, России.
В пансионе Августа Карловича Верта все эти события находят самый живой отклик. И, несмотря на август, пансионеры еще не съезжаются, занятия еще не начинаются, благодаря чему шесть оставшихся на лето пансионеров могут посвящать теперь все свое время толкам о войне. Особенно горячо относится к ней Марк Каменев.
«Мне семнадцать лет, — думает с мучительным упорством Марк, — и я могу уже считаться почти взрослым. А взрослому сильному человеку стыдно сидеть без «дела» в такое исключительное время, когда наши храбрецы — солдаты и офицеры — проливают кровь за честь своей родины».
Сегодняшнею ночью эти мысли положительно не давали Марку покоя. Он не мог сомкнуть глаз и сидел у окна, погруженный в раздумье.
Серебряный месяц скрылся на минуту за облако и чуть темнее стало в дортуаре пансиона. И вдруг белая небольшая фигура выросла перед Марком.
— Малыш?
Да, это он, Малыш.
— Ты тоже не спишь, Володя? Отчего? — тихим шепотом срывается у Марка.
— Я думаю!.. — звучит в ответ приглушенный, обычно звонкий голос.
— О чем?
— О них, конечно... О наших героях. Послушай, Марк, война кипит, люди гибнут за родину. Идут не только те, кто обязан идти, а добровольцы-юноши, даже мальчишки... Ну, а мы — ты, я, Стовровские, Кле¬онов, ничего не делаем, хотя сильны, молоды, полны жизни!
— Ты ошибаешься. Малыш, сильных и молодых нас только трое: я, Стась и Клеонов, а вы все еще дети.
— Но ты забываешь, что в Германии, Англии и Франции такие же дети служат бойскаутами, разведчиками, и матери благословляют их идти в армию, — гордо выпрямляя свою маленькую фигуру, произнес Володя.
Марк взглянул на него, перевел взгляд на выплывший из-за туч месяц, и лицо его осветилось задумчивой улыбкой.
— Я понимаю тебя, Малыш. Ведь я думаю о том же. Сейчас ты, словно, открыл мне глаза, Володька! Дай мне пожать твою руку. Умная у тебя голова, братец. Да, да, конечно! Бежать отсюда тайком, — это я считаю гадким и недостойным. Бежать, чтобы вернули с первой же станции, это бесполезно и глупо. Мы поступим иначе... Вот что: разбуди их всех, разбуди, Малыш, и приведи сюда. Мы сговоримся. Я буду ждать, Малыш. Не теряй времени, слышишь, Володя?
Месяц по-прежнему то скрывался, то снова появлялся из-за облака, озаряя своим нежным светом группу подростков, собравшуюся у окна.
Марк, Володя Рокотов, Леонид Клеонов, братья Стовровские и Веня Зефт разместились на подоконнике, и горячо беседовали между собой. Сейчас говорил Марк, и все его слушали жадно, стараясь не проронить ни слова.
— Господа, в нашем плане не должно быть ничего дурного, преступного, — говорил Марк, —и, стало быть, нам нечего действовать тайком, исподтишка. Август Карлович и наши близкие должны одобрить наш план и пойти нам навстречу. Наше дело правое и светлое: мы хотим принести посильную помощь нашей родине, мы хотим отдать и свою жизнь, если это понадобиться... Мы соединимся, образуем тесную маленькую дружину и будем стараться проникать всюду, где только есть неприятель. Будем стараться определять его численность, отмечать его расположение и доносить начальству ближайших русских частей. Мы на свой счет обмундируем себя, запасемся оружием, патронами и съестными припасами. И когда все будет готово, начнем нести нашу разведочную службу. Не знаю, хорошо ли я придумал, господа? — закончил вопросом свою речь Марк.
— Молодчинище, Марк! Так, именно так! Все верно, все прекрасно. Ты достоин носить столь благородное имя, как Марк Великолепный! — забывая всякую осторожность, завопил Малыш и повис на шее своего старшего и любимого товарища.
Стась и Кодя Стовровские подвинулись к Марку. Старший, шестнадцатилетний Стась первый протянул ему руку:
— Я — первый член твоей дружины...
— А я должен сказать тебе, Марк, — начал Леонид Клеонов,—что твоя идея нашла горячий отклик в моем сердце.
— Господа! — вдруг прозвучал голос Вени Зефта.—Дайте и мне сказать свое слово. Я всей душой присоединяюсь к вам, всей душой, всем сердцем. Многие думают почему-то, что мы, евреи, трусливы... Но мне кажется, что ошибаются те, которые такого мнения о моем народе. Однако не об нем я сейчас говорю, а о себе. Я люблю нашу общую родину, мой отец научил меня любить ее с детства, и я более чем уверен, что он, узнав о нашем решении, отпустит меня служить в нашей будущей бойскаутской дружине. Я еще молод, господа, и не очень силен здоровьем. Однако, никто не скажет, что у меня нет меткого глаза, нет проворства, ловкости. Не правда ли, господа?
— Правда, Вениамин, правда!
Маленький евреи словно задохнулся от радости, и лицо его загорелось ярким румянцем.
— Я буду рад... счастлив, если... если...— начал он смущенно и не докончил.
— Довольно, однако, разводить сантиментальности! К делу, братцы, к делу! — энергично, прерывая этот лепет, поднял голос Малыш.— Прежде всего необходимо придумать название нашей дружины, выработать правила и наметить полный и подробный план действий. Но до поры до времени следует все это держать в глубочайшей тайне, пока мы не соберем достаточно денег и не запасемся всем необходимым. Так ли я говорю, господа?
— Так, так, разумеется! Ты, Малыш, у нас молодец, что и говорить! — зазвучали громкие, оживленные голоса вокруг Володи.
— Тише, господа, тише! — остановил, разбушевавшуюся молодежь Марк, самый благоразумный из них всех.
Но это было слишком позднее предупреждение.
Скрипнула дверь дортуара, и на пороге показалась шарообразная Фигура Августа Карловича.
— Это еще что такое? Правда, время необычайное, но вам, мальчишкам надо спать. Да, спать!Shlafen, sofort schlafen!
При первых же звуках голоса Верта, пансионеры устремились к своим постелям.
Один Малыш вместо того, чтобы направиться к своей постели, бесстрашно шагнул навстречу старику.
— А с вас штраф, Август Карлович, — смело произнес Володя.— Разве забыли? Теперь строго-настрого запрещается говорить по-немецки. С вас штраф.
— Ну, тут-то ты прав, плутишка,— добродушно рассмеялся Верт.—Ja, ja, du bist…
— Опять штраф! Опять! — весело закричали остальные мальчики.
Верт совсем сбился с толку и продолжал:
— Aber...
— И еще и еще! Ха-ха-ха!
Совсем сконфуженный за свою опрометчивость, почтенный директор пансиона махнул рукой и поспешно скрылся за дверью, чтобы не повторять своей оплошности.
Постепенно все стихло в большом пансионном дортуаре. Все заснули. Дружный храп возвестил об этом все еще не задремавшего Марка.
Юноша лежал, облокотившись на подушку и, любуясь месяцем, улыбавшимся ему с неба, придумывал название для будущей дружины.
Наконец, оно было найдено.
«Она будет называться «Зоркою Дружиною», — перебрав целый ряд других названий, решил Марк. — Ведь её служба и обязанность будет заключаться главным образом в выслеживании врага, а в этом деле зоркость глаз должна играть роль, далеко не последнюю».
И порешив на этом, юноша плотнее завернулся в одеяло и, повернувшись на другой бок, скоро присоединился к спящим своим товарищам. Ликующие, светлые, радостные сны снились в эту ночь Марку.

ГЛАВА IV.
Союзник.


Дима Стоградский сидел на своем обычном месте у окна за пишущей машинкой и выстукивал на ней коротенькими, отрывистыми стуками программу занятий предстоящего учебного года для старшего отделения пансиона. Было сумрачно и дождливо. Моросило с утра, и в саду стояли огромные лужи.
Дима печатал строчку за строчкою, а в голове его шла невеселая работа. Он думал о том, о чем думала теперь вся Россия — о войне.
Сегодня до службы Дима зашел на почту и взял там адресованное на его имя до востребования письмо. Его домашние писали ему раз в неделю,отвечая на его подробные письма. В сегодняшнем письме Юлия Алексеевна извещала Диму о новостях, происшедших у них в связи с войною в городе вообще и в «Озерном» в частности.
«Димушка, — писала ему мать,— ты не можешь себе представить, какой подъем у нас здесь и в столице, как охотно и радостно идут все воевать. Представь себе, Ни поступила на курсы сестер милосердия, открывшиеся у нас в городе. Она метает окончить их поскорее, чтобы начать работать в каком-нибудь из открывающихся лазаретов. Ты, как видно из твоего последнего письма, жаждешь примкнуть к нашим серым удальцам-героям и пойти сражаться с врагами России. Но, дитя мое, мой дорогой мальчик, я решительно против этого. Ты еще слишком молод, тебе нет еще пятнадцати лет. Если бы я знала, что война неизбежна, я бы не отпустила тебя так далеко от себя и так близко к театру военных действий. Теперь же я прошу тебя вернуться домой; подумай об этом и напиши мне скорее. Наконец, сообщаю новость, которая тебя наверное заинтересует. Помнишь юного барона Фон Тага? Он, как и вся их семья, был германским подданным, и их выслали в глубь России. Но, представь себе, Дима, молодому барону удалось скрыться. Говорят, что он бежал в Германию, чтобы поступить в ряды ополчившейся на нас неприятельской армии...»
Дима несколько раз перечитал письмо, которое разрушило все его планы. Над этим письмом он думал и сейчас, сидя у машинки. Вдруг что-то влетело в открытое окошко и упало у его ног.
Он наклонился и поднял. Это был круглый камешек, завернутый в лоскуток бумаги. Мальчик развернул бумажку и прочел:
«Когда вы кончите вашу работу, закрывайте канцелярию и спускайтесь к нам. У нас к вам большое дело. Члены «Зоркой Дружины».
«Глупая шутка», — подумал Дима и высунулся в окно, чтобы посмотреть, кто шутники.
Шесть хорошо знакомых ему фигур стояли, сбившись в кучу, под дождем и делали ему отчаянные знаки. Он неопределенно мотнул в ответ головой и снова вернулся к своей машинке.
Тем не менее после занятий Дима стоял в саду и выслушивал внимательно то, что говорил ему, усиленно жестикулируя, Марк.
— Нам без вашей помощи не обойтись, милый Стоградский. Нас Август Карлович держит здесь, как пленников. Ни в магазины, ни на прогулки не пускает одних. Вот мы и решили просить вас закупить нам кой-какие вещи для нашей вновь организованной «Зоркой Дружины» и спрятать их у себя до поры до времени на квартире. Ведь у вас есть квартира или комната в городе, где можно устроить маленький склад? Но, прежде чем решиться помогать нам, вы должны узнать, конечно, что такое «Зоркая Дружина». Малыш, объясни... — повелительным тоном бросил Марк Володе Рокотову.
Тот быстро и толково объяснил Диме цель затеи пансионеров Верта.
И по мере того, как Володя говорил, лицо Димы, до того хмурое и сумрачное, постепенно прояснялось.
Это было именно то, к чему стремилась, рвалась и его собственная душа. Не все ли равно, в какой форме помогать дорогой родине... Ах, против этого, он был уверен, его мать и близкие не имели бы ничего!
Дима стоял молча, не двигаясь с места, и тяжело дышал. Вдруг он поднял голову и произнес:
— Конечно... конечно, я сделаю все, что в моих силах... И на мое жилище прошу смотреть, как на ваше собственное... И... и... очень, очень прошу вас, господа, принять и меня в вашу «Зоркую Дружину».
Едва только он успел проговорить эти слова, как все шестеро рванулись к нему и стали крепко по очереди трясти ему руку.
— Вы славный малый, Стоградский, и я рад, что встретился с вами! — произнес Марк, и его красивое лицо стало еще более прекрасным под влиянием удачи завербования Стоградского.
Счастливый и радостный вышел Дима на улицу, и первый, кто встретился у ворот, был его приятель Немин. Но нынче Дима не сразу узнал его. Он был в военной Форме защитного цвета.
— Не узнаете? — ласково обратился он к Диме.— И я призван, как запасный офицер нашей армии. Должен нынче же выехать к месту назначения. Ну, а вы как поживаете, Стоградский?
— Служу по-прежнему, благодаря вашей протекции. И, кажется, Август Карлович мною доволен.
— Значит, я могу быть спокоен за вас, не правда ли, мой молодой друг?
— О, вполне! — горячо вырвалось у Димы.
Неуловимое выражение прошло по бритому энергичному лицу, полускрытому широким козырьком офицерской фуражки.
— Ну, я доволен. Август Карлович обещал мне заботиться о вас. А я должен выехать нынче в столицу. Дайте мне пожать вашу руку, Дима, и обещайте не быть одним из тех взбалмошных юнцов, которые бегут на театр военных действий, где являются только обузой для тех частей, к которым пристают. Обещаете?
—О, да! Я так не поступлю. Обузой не буду...
Дима хотел еще что-то сказать, но Немин, вполне удовлетворившись ответом, стал прощаться, как-то благодарственно пожимая мальчику руку.
— Вы разрешите проводить вас?— нерешительно спросил Дима.
— Нет, мой дорогой. Мне еще предстоит не мало хлопот перед отъездом. Ну, прощайте, мой друг. Я успел полюбить вас за это время...
При этих словах Немин быстро нагнулся и поцеловал Диму в лоб.
Затем они расстались.
Дима направился за город, к избе кузнеца, где его давно ждала с обедом Маша, а тот, кто называл себя Неминым, повернул в сторону шумной городской улицы. Здесь он вошел в ближайшее кафе и потребовал перо и бумаги. А через несколько минут, он уже сидел и, низко склонившись над столиком, быстро строчил:
«Дорогой Петр! Я исполнял возложенную на меня миссию до тех пор, пока мог. Исполнял во имя нашей старой, долголетней дружбы. Но теперь я не волен больше распоряжаться собою. Долг и обязанности перед родиной призывают меня встать под наши знамена. Нынче уезжаю в полк. Не беспокойся за твоего пасынка. Передай глубокоуважаемой Юлии Алексеевне, что она может гордиться своим сыном. Красота души этого юноши оставит в моей памяти неизгладимый след. Я исполнил твое желание и, назвавшись чужим именем, следил за вашим мальчиком с самого его отъезда из Петербурга, ныне уже Петрограда. И благословляю мою судьбу, мою независимую жизнь за то, что они дали мне возможность отдавать вашему милому сыну все это время. Из моих предыдущих писем ты и жена твоя знаете все, вплоть до мельчайших подробностей, из жизни и времяпрепровождения Вадима. Он сам не подозревал, конечно, о том, кто я. Сегодня я выезжаю отсюда. Но еще раз повторяю: будьте спокойны за него. Он честен, умен, благороден и великодушен. Не беспокойтесь и за совместную жизнь Димы с этими двумя бродяжками, про которых я вам уже писал. Девочку-подростка Машу вы уже видели и знаете. Это хороший, честный ребенок, преданный Диме какою-то исключительною преданностью. Что же касается до мальчишки, то он целиком обязан Диме, который его кормит и поит, следовательно, ему и в голову не придет обидеть вашего мальчугана. Насчет зимы я уже говорил Августу Карловичу. Он возьмет их всех троих к себе в дом. Дима, как служащий у него в канцелярии, получит даровую комнату. Деньги у Димы тоже еще есть. Жму твою руку, Петр, и приветствую Юлию Алексеевну, Ни и мальчиков. Даст Бог, меня пощадят немецкие и австрийские пули, и я еще свижусь со всеми вами. До свиданья. Твой Александр Бравин».





@темы: Задушевное слово, Дикарь, Чарская, Чесноков, иллюстрации, текст