15:25 

Л.Чарская "Сестра Марина" Главы 6-7

telwen
ГЛАВА VI.


—Сестрица Юматова, к столу!
— Новенькая сестрица, пожалуйте обедать.
Дежурная по столовой девушка, проходя быстрым шагом по длинным коридорам общежития и стуча в каждый номер, приглашала сестер.
Вслед за этим захлопали двери, и из каждой комнаты, в одиночку, парами и группами, стали выходить серо-белые фигуры и спускаться по лестнице, ведущей к нижним коридорам, амбулаториям, квартире начальницы и столовой. Эта последняя представляла собою большую, продолговатую комнату с несколькими столами, составленными вместе, с накрытыми восьмьюдесятью приборами для сестер.
Состав N-ской общины содержал в себе вчетверо большее число членов. Но сестры частью находились на частной практике, частью были откомандированы в клиники и больницы или усланы в дальние города и санатории южных врачебных пунктов.
Когда Нюта вошла в просторную длинную комнату, венецианские окна которой почти касались земли, все головы сидевших за столом сестер сразу, как по команде, повернулись в её сторону.
— Ишь, вылупились!.. И чего вонзились, спрашивается только? Вы на них не больно-то глядите. Фыркните, коли что не так, — шептала подоспевшая к обеду сестра Кононова тихонько Нюте.
Та не успела ответить на слова своей новой знакомой, как над её ухом послышался резкий голос:
—M-lle Трудова... Пожалуйте сюда. Я хочу представить вас моей помощнице, Марии Викторовне.
Нюта подняла голову. Перед нею стояла Шубина, а подле неё любезно кивавшая ей головой еще молодая, очень недурная собой, женщина лет 35-36.
— Вот, Марья Викторовна, наша новая испытуемая, — сказала Шубина, указывая на Нюту.
— Очень приятно, — ответила собеседница начальницы, подавая руку.
Её губы с деланной любезностью улыбались Нюте, а глаза с неприятной пронзительностью в один миг обежали её лицо, костюм, волосы, руки.
Нюте почему-то стало сразу неловко под этим взглядом. Она поспешила пожать руку помощнице и нерешительно остановилась посреди комнаты, не смея сама себе выбрать место за столом.
— Трудова, идите сюда к нам, здесь у нас все свои — теплые ребята...— услышала она в этот миг звонкий тенор уже знакомого голоска.
В конце стола сидела, подле сестры Юматовой, Катя и посылала по адресу Нюты веселые улыбки своего детски-шаловливого лица.
— Сюда, сюда! К нам поближе!
— Садитесь, что ж вы зеваете, мамочка, — и подоспевшая Кононова добродушно-грубовато подтолкнула Нюту к указанному месту.
Нюта машинально повиновалась. Сидя подле резвой Розочки, болтавшей что-то с её соседкой Еленой, она могла исподволь наблюдать кипевшую вокруг неё жизнь.
Дежурная по кухне сестра разливала суп из огромной миски за маленьким, в стороне стоявшим, столом.
Девушки-служанки разносили тарелки по приборам.
Сестра-начальница прошла к концу стола и, обернувшись к висевшему в углу, как раз против её места, образу, прочла предобеденную молитву. Вставшие при первых же словах молитвы, сестры тихо, про себя, повторяли ее.
Потом все сели. Марья Викторовна — по правую сторону Шубиной. По левую — самая старая, древняя 86-тилетняя сестра Мартынова, прозванная «бабушкой» и живущая уже здесь в общине на покое.
Нюта взяла в руку ложку и принялась за суп. Ей, привыкшей к изысканно-тонкому столу, не могла никоим образом понравиться эта мутная, серо-желтая жижица, с крепкими, как камень, клецками и кусочками разварного жилистого мяса, в пол-ладони величиной, которые подавались под названием «супа» и «мясного блюда».
Не понравился ей и макаронный пуддинг с белой подливкой. И она уже хотела отказаться от молочного киселя, как неожиданно слух её уловил негромкий говор соседки по левую от неё руку.
— Удивляюсь я, сестрицы, — говорила смуглая черноволосая женщина, с длинным носом и цыганскими глазами, не лишенными своеобразной прелести,—удивляюсь я «светским» нашим. Идет, примерно, к слову сказать, к нам в общину всякая нервная барынька-заморыш, чуть живая малокровная барышня, а на что они нам, спрашивается? На что? Ветер дунет — свалится. Рану увидит — ахи, охи, дурно, воды! На кой шут лезут, спрашивается? Вот сестра Есипова, примерно, от тифозного заразилась, не могла уберечь себя... Все по недоглядке, конечно... Теперь умирает, вследствие этого... А оттого, что светская, к примеру сказать, девица, на лебяжьем пуховике выросла... Папаша полковой командир, жилось хорошо, привольно, — нет, в общину захотелось...
И долго еще сестра Клементьева (так звали черноватую, с цыганскими глазами, женщину) продолжала свои укоры.
— Видите ли, мало ей всего этого довольства: в общину пожелала... Ну, вот и расплачивайся! Эх-ма! Тоненькая, ветер дунет—свалится, тальица в два обхвата, лицо—как платок... И не одна она... Другие то же... Ни здоровья, ни сил, а туда же служить людям на пользу рвутся... А какая польза, спрашивается, от них? Сидели бы дома у мамашиной юбки, куда как хорошо: в два часа вставать с постели, прогуливаться по набережной до пяти, в этакой шляпе, в виде корзины опрокинутой, с перьями, что твой парус, а там придти да с французским романчиком на кушетке полеживать. Куда как приятно! Да!..
Черноглазая женщина говорила все громче и громче. Если в начале её речи у Нюты могло явиться какое-либо сомнение, то теперь этого сомнения быть уже не могло: слова черноглазой предназначались ей и только ей. Вся кровь бросилась в голову девушки. К горлу подкатился нервный клубок спазм, глаза обожгло слезами. Она быстро повернулась всем корпусом налево; два цыганские, иссиня-черные глаза с явным недоброжелательством впились в нее. Смуглое рябоватое лицо женщины улыбалось ей, Нюте, вызывающе, недоброжелательно.
Эти глаза, эта улыбка как бы ударили ее. Пристально, остро взглянула она в вызывающе улыбающееся лицо черноглазой смуглянки и просто и громко, так что все окружавшие их сестры могли слышать ее, спросила:
— Вы это обо мне говорите?..
Цыганские глаза на мгновение скрылись в полосах ресниц. Потом широко раскрылись снова, и откровенно, уже усмехнувшись в лицо Нюты, женщина проговорила:
— Не о вас в частности я говорила, а о всех тех белоручках, что поступают в общину отнимать труд и хлеб от других...
Нюта побледнела, смутилась, но ненадолго. Внимательным взором оглянула она ближайших соседок по столу. Они молча смотрели на нее, и вернее, не на нее, а на её чересчур модный, рассчитанный на эффект, костюм, на её тоненькую, изящную, миниатюрную фигурку и на белые выхоленные руки, с розовыми, тщательно отполированными, ногтями. Особенно на руки, на ногти, розовые, нежные и такие изящные, непривычные для глаз сестер. И показалось ли это Нюте, или нет, но одна из напротив сидевших наклонилась к плечу своей соседки и проговорила довольно громко:— «Ловко отделала сестра Клементьева институточку нашу и — поделом... Не лезь в общину... Белоручкам здесь не место»,— также шепотом, со злой усмешкою, отвечала соседка.
А цыганские глаза, между тем, все смотрели и смеялись, смеялись и смотрели явным недоброжелатель¬ным взглядом прямо в глаза Нюте. Вся бледная, она сидела под этим взглядом, как на горячих угольях.
Подле неё Розочка оживленно шепталась о чем-то с сестрой Юматовой, и обе они, казалось, забыли о ней, Нюте. Другие сестры сосредоточенно занимались едою, торопясь покончить с обедом, как с ненужной и праздной вещью, чтобы снова поспешить к своим делам. Иные вскользь поглядывали на Нюту с холодным любопытством, другие — с участливым соболезнованием, третьи — с явным недоброжелательством, как и её черноглазый недруг. От этих взглядов, беглых и безучастных, лицо Нюты то пылало ярким румянцем, то бледнело и снова вспыхивало, как кумач.
Вдруг чья-то пухлая, мягкая рука тяжело опустилась на плечо Нюты, и она почувствовала приближение кого-то сильного, большого у себя за спиной.
— Что это, сестра Клементьева, вы запугали совсем нашу барышню, — услышала над своим ухом Нюта знакомый низкий бас Кононовой, — небось, еще может статься, в деле-то она и нас с вами проворством да ловкостью своей за пояс заткнет. Вы по наружности не судите, сестрица... Видала я таких-то: с виду хлябенькая, в чем только душа держится, а в амбулатории, либо в бараке, на дежурстве — молния, так и носится всюду поспевает... Смотреть любо... Ей Богу!.. Господь с ними! Не сестра, а клад!
Умиротворяющим бальзамом, небесной музыкой звучали слова эти в ушах Нюты. Каждый звук мужицкого грубоватого голоса сестры Кононовой падал каплей врачующего лекарства на душу девушки.
— «О, милая! Милая! Спасибо тебе, спасибо!» — мысленно твердила Нюта, делая невероятное усилие над собою, чтобы не расплакаться навзрыд.
Она не помнила, как встали из-за стола сестры, как прочли послеобеденную молитву, как вышли все и она вместе со всеми, из столовой.
Опомнилась она только в своей комнате, где горела та же электрическая лампа под красным абажуром и где веяло уютом и теплом. Она сидела на диване между Юматовой и Розановой, и Розочка своим детским голосом рассказывала ей:
— Завтра вам дадут казенные тряпки, полотно для платьев и передников, коленкор и прочую гадость. Надо шить самой, но так как вы пить именно не «горазды» (это любимое выражение нашей Кононихи, заметьте!), то наша Дуняша, девушка-прислуга, стяпает-сляпает вам всю эту музыку в какие-нибудь два дня за три целкача, не больше. И в швах не разлезется. Чинно, благородно, все как следует быть. Совсем, как в свете. За три императора только... А потом, сегодня вы, душенька, в аудиторию не ходите. Козел Козлович и без вас сумеет напичкать головы наших курсисток всякой ученой мудростью.
Вы устали. Возьмите лучше у Лели, т. е. я хотела сказать у сестры Юматовой, какую-нибудь душеспасительную книжку и почитайте, пособеритесь с мыслями... А после вечернего чая и на боковую... Да. Ну, кажется, все сказала, что надо, а теперь извините меня. Я должна задать храповицкого. Впереди—бессонная ночь.
И сестра-девочка грациозным движением соскользнула с дивана, чмокнула мимоходом задумчиво сидевшую Юматову и кошечкой подобралась к своей постели. Через минуту, крикнув тоном избалованного ребенка:— «Лелечка, закрой мне ноги пледом»,—она уже крепко спала, подложив маленькую ладонь под свою кудрявую голову.
Теперь она казалась более чем когда-либо мирно спящим ребенком. Пухлые щечки её разгорелись во сне. Пушистые ресницы падали на них мягкой тенью. Её ямочки улыбались, а полуоткрытый рот что-то беззвучно шептал.
Нюта не без удивления смотрела на спящую, невольно поддавшись очарованию, производимому на всех и каждого этим прелестным ребенком-девушкой.
— Не правда ли, как она мила? — обратилась к ней, заметив её взгляд, Юматова и тут же заговорила, не дожидаясь её ответа:
— Розочка общая любимица здесь... Но вы не думайте, что ее любят за счастливую внешность, за миловидность и красоту.
— Розочку любят не за счастливую внешность, не за миловидность, — продолжала Юматова.— О, нет! Правда, Розочка, Самая молоденькая из сестер — ей едва минуло восемнадцать лет — и самая прелестная. По своему характеру она дитя, а по виду —очаровательный беспечный мотылек, а между тем, видели бы вы этого мотылька в деле, на работе! Мало того, что она готова дни и ночи ухаживать за больными, не имея ни минуты отдыха: она умеет одним своим весельем, жизнерадостным видом вдохнуть силу и бодрость духа самым трудным больным. Капризная, шаловливая, взбалмошная в частной жизни, она олицетворение кротости и терпения в бараке... Самое поступление её в общину окружено дымкой ореола. У Розочки есть родители. Она дочь военного. Девочка с самого раннего детства какою-то фанатическою любовью любила своего отца, как-то болезненно-чутко, до обожания. И вот, когда разгорелась русско-японская война, отец Кати, капитан Розанов, должен был идти со своим полком на Дальний Восток. Он командовал ротой в самом жарком деле и его ранили опасно. И тут... Розочка дала обет Богу отдать свою молодую жизнь на служение страдающему человечеству в случае, если выздоровеет её отец. Розанов выжил, а его дочь, имея всего шестнадцать лет от роду, поступила к нам, в общину сестер милосердия. Ну, вот вы и знаете теперь кто такая наша Розочка, — не без гордости заключила сестра Юматова свой рассказ. Затем помолчав с минуту, она проговорила снова:
— Если бы вы знали, как трудно бедной девочке, такой живой, огневой, кипучей, привыкать к педантично-суровому строю нашей жизни... Мелочи допекают Розочку... Характер у неё буйный, непокорный, а сердечко — чистое золото, Попадает ей от начальства, что и говорить. Зато работой своей все искупает Розочка. Поживете, увидите, что это за чудесный маленький человечек.
Легкий стук в дверь прервал сестру.
— Войдите! — поспешила сказать Юматова и машинально оправила на голове косынку.
— Ольга Павловна зовет сестру Трудову, новенькую, на медицинский осмотр, — проговорила дежурная сестра, останавливаясь на пороге.
— Идите с Богом, душенька! — ласково отпустила Нюту Юматова.
Нюта вышла вслед за рыженькой сестрой.

***


В эту ночь плохо спалось Нюте. Как в калейдоскопе, чередовались события в её, усталой от смены впечатлений пережитого дня, голове.
С каким ужасом вспоминалась сцена в приемном покое, когда два доктора в присутствии начальницы и рыженькой сестры тщательно выстукивали, выслушивали ее, смотрели глаза, десны, пробовали ее мускулы, испытывали нервы.
Бледная, испуганная предчувствием того, что ее должны будут забраковать, забраковать во что бы то ни стало, Нюта, как к смерти приговоренная, машинально исполняла все, что требовалось от неё, едва переводя дыхание, точно стараясь не дышать.
— Ну, что? — коротко осведомилась Ольга Павловна у старшего из докторов, уже знакомого Нюте Козлова.
И сердце Нюты перестало биться в ожидании его ответа...
— А то, что барышня наша здоровей всех нас троих, взятых вместе, даром что жидка и хрупка на вид, — с довольной улыбкой произнес тот, потирая руки.
— Замечательно крепкий, по-видимому, субъект,— вставил свое слово его молодой помощник, черненький, тоненький, гладко и тщательно причесанный человек, в черепаховом пенсне, с небольшими усиками, закрученными в струнку, — «Семечка» по прозвищу, в действительности же доктор Семенов.
— Ну, и слава Богу... Завтра к шести пожалуйте в аудиторию ко мне на съедение, вновь испеченная сестрица, — довольным голосом сказал ей тут же Козлов. — Вы как насчет анатомии, гигиены и прочей, подобной им, мудрости? А?
Но Нюта от охватившей ее радости, что она не забракована, принята в состав общины, не могла выговорить ни слова.
Эта радость заполонила ее всю.
И весь вечер эта радость доминировала над её душою. Она же не давала ей задремать, уснуть и сейчас, когда все общежитие погрузилось в сон, столь желанный, сладкий и недолгий для утомленных, измученных за день работы, тружениц-сестер.
Принята!.. Желание исполнено!.. Теперь только силы. «Господи, пошли мне силы справиться с моей задачей, оправдать доверие начальницы, докторов!..» — мысленно шепчет Нюта и вдруг, вся бледная, обливаясь потом, сразу садится на постели.
А паспорт? А чужое имя? А её проступок перед людьми и законом? Что с нею станется, если кто-либо узнает о том, что она, Нюта, обменялась паспортом с Мариной Трудовой, слушательницей педагогических курсов, и выдает себя за эту Трудову. Ведь это преступление, подлог!
Дыхание сперлось в грудн девушки, когда она вспомнила обо всем этом.
Правда, она паспортом обменялась на время только, на какой-нибудь год. И все таки это обман. Но иначе она поступить не могла. Приди она, Нюта Вербина, в общину под своим собственным именем, генеральша Махрушина отыскала бы ее сразу и вернула обратно домой. О, вернула бы, бесспорно, наверно!
Когда Нюта просила неоднократно отпустить ее в сельские учительницы, в сестры, или на фельдшерские курсы, tante Sophie приходила в ужас, кричала на нее, плакала, впадала в истерику и упрекала Нюту в неблагодарности, говоря, что она таким поступком опозорит ее, Жении и весь дом.
И Нюта терпела, терпела, ожидая подходящего случая, чтобы уйти. Слишком прочно запали в её душу добрые семена, посеянные с детства её матерью и бабушкой, чтобы она могла отрешиться от своей заманчивой и прекрасной цели—посвятить себя всю какому-нибудь большому, самоотверженному делу, как это сделала её мать. И она решилась.
Случай представился.
Марина Трудова, единственная приятельница Нюты, из знакомых генеральши Махрушиной, с которой она сумела сойтись, как раз в это время бросала курсы и уезжала на родину в деревню, к больному отцу-помещику, нуждавшемуся в тщательном за собою уходе. И Марина, зная заветные мечты Нюты и её горячее желание поступить в сестры милосердия, предложила ей обменяться паспортами потихоньку от всех.
— Если вы не можете поступить в сестры милосердия под вашею фамилиею, возьмите на время мою. Назовитесь Мариной Трудовой. Это так просто. А чтобы не было сомнения, я вам передам мой паспорт. Вот вы и поступите в общину под моим именем, привыкнете, подучитесь. Мне паспорт совершенно не нужен в нашей глуши, где и становой-то по два раза в год; едва бывает. Да я возьму ваш, на всякий случай, в дорогу... Это даст вам возможность достигнуть вашей цели... Ведь никто же не узнает... А станете сестрой милосердия — милости прошу к нам. У нас в тридцати верстах есть село с больницей. Вы сначала к нам, а там мы с папочкой вас в больницу и пристроим. Разумеется, под вашим настоящим именем. Не правда ли, хорошо придумано, милая Нюта?
Но Нютина совесть говорила иное... Все было далеко не так хорошо, как это рисовала ей беспечная Марина. Пахло преступлением, подлогом, обманом, за который строго карает закон. Но выбора другого не было. И невольно приходилось принять опасный совет Марины...
Долго не могла уснуть в эту ночь Нюта. А когда, наконец, желанный сон сомкнул отяжелевшие веки, черный гнетущий кошмар чудовищным рядом видений опутал ослабевшее существо девушки, давя, терзая ее во сне. Чудились страшные сумбурные вещи. Какие-то огромные не то комнаты, не то катакомбы, по ним скользили серые призраки в белых косынках и, жутко лязгая зубами, что-то шипели, как змеи.
Ольга Павловна Шубина в одежде полицейского чина шла к ней и издали кричала:
— Где ваш паспорт, Анна Вербина? Где ваши документы? Подайте их сюда! Сию же минуту сюда!..
И чудовища шипели снова:
«Она не Трудова, нет, нет! А за это мы ее разорвем на части».
И с диким воплем и, скрежетом они ринулись на нее.
Обливаясь потом, с замершим на губах криком, Нюта проснулась.
В комнату пробирался промозглый, хмурый рассвет, уродливого осеннего утра. В головах Нюты, сладко и громко похрапывая, спала Кононова, раскинув вдоль кровати свои широкие рабочие мозолистые руки.
Против неё, через комнату, лежала и, казалось, дремала бледная Юматова. Густая черная коса молодой женщины свесилась до полу. Она дышала трепетно и нервно. Посреди комнаты стояла Розочка в коротенькой нижней юбочке, делавшей ее похожей на подростка. Обычно розовое личико её было сейчас бледно. Глаза, не то рассеянно, не то задумчиво, вперились в угол комнаты, где у группы иконок-складней теплилась розовая лампада.
Услыша, что Нюта шевелится на своей постели, хрустя пружинами матраца, она улыбнулась ей нехотя бледной улыбкой и кивнула головой.
—Что вы так рано? Спите. Еще шесть часов только. Вас разбудят ровно через час.
— Не спится... И сон ужасный видела... Ну, что ваша больная? Сестра Есипова, кажется?— внезапно вспомнив, спросила Нюта.
Розочка отвела глаза от Нюты. По её красивому личику пробежала тень... Губы дрогнули... Она опустила голову на грудь и тихо, чуть слышно, прошептала:
— Сегодня... в четыре утра... сестра Наташа Есипова скончалась... Ужасно!.. Ужасно!..
И закрыв лицо своими детскими ручонками, как сноп упала на постель...

ГЛАВА VII.


Новенькую сестру Трудову зовут в амбулаторию внутреннего приема, на помощь сестрам Клементьевой, Кононовой и Двоепольской, — услышала Нюта звонкий голос позади себя.
Она живо обернулась. Перед нею стояла плотная широкоплечая сестра с простоватым некрасивым лицом и пухлыми щеками.
— Я—Снуркова, познакомимся, — наскоро пророннла она. — Вот вам халат. Надевайте поверх платья... Эх, беда, вы еще не в казенном платье, — досадлпво иоморщилась она.
— Еще не сшито, — как бы извиняясь, смущенно произнесла Нюта.
— Ну, это неважно. Но вот что: у вас суконное платье. Жаль. Не гигиенично. К шерсти-то пристает скорее всякая зараза, грязь. Впрочем на нет и суда нет. Давайте я застегну вам халат сзади, сестрица. Да косынку повяжите, не то от шубы нашей... тьфу, я хотела сказать от Ольги Павловны... как раз влетит.
Сестра вспыхнула, улыбнулась и показала прекрасные белые крупные миндалины зубов. Эта улыбка сразу скрасила и смягчила непривлекательную внешность Снурковой.
— Ну, идемте... Да вы завтракали? — спохватившись спросила она.
— Да.
Нюта вспомнила, как она, ссылаясь на отсутствие аппетита, отказалась только что от нескольких горячих картофелин с маслом и селедкой, которые подавались за столом в 12 часов, к немалому неудовольствию сестры-экономки, проворчавшей что-то о французской кухне и поварах.
В полутемном амбулаторном коридоре сестра наскоро забрасывала шагавшую подле неё Нюту отрывистыми фразами.
— Ната Есипова умерла... Слышали?.. Славная была девушка... сердечная... Заразилась от тифозного больного... Бог знает, зачем судьбе понадобилась эта смерть... Ее вся община любила... Как Розочку... Милая девушка... И что мы теперь Бельской скажем... Не уберегли Наташи. Эх!...
— Кто это Бельская? Попечительница, да? — поинтересовалась Нюта.
— Бельская-то? Неужто вам никто еще про Бельскую не говорил?
— Нет.
— Ах, ты, Господи! Да ведь Ольга Бельская восьмое чудо мира. Героиня в полном смысле слова и друг закадычный покойной Наташи... Сейчас она в дальней командировке. С часу на час ожидается назад. Ну, вот мы и пришли, однако... Входите смело и Бог вам в помощь, сестра.
Спутница Нюты распахнула стеклянную дверь, и девушки сразу очутились в огромной светлой комнате посреди гудящей толпы народа.
В первую минуту глаза Нюты разбежались. От гула и шума, наполнявших амбулаторию, у неё закружилась голова, руки бессильно опустились вдоль тела. Невольная растерянность охватила Нюту. Сопровождавшая ее Снуркова затерялась сразу в толпе, и Нюта почувствовала себя здесь всем чуждой, лишней, беспомощной, одинокой. Она растерянно оглядела окружавшую ее толпу.
Казалось, вся петербургская беднота сбежалась сюда, в эту светлую, чисто выбеленную комнату, с серым каменным полом, обильно политым дезинфицирующим средством, предохранителем от заразы. Это дезинфицирующее средство терпким, неприятным запахом ударяло в нос и чуть кружило голову.
Больные стояли, больные сидели на лавках, больные беспокойно сновали взад и вперед. Тут были старики и старухи, молодые и пожилые люди, девушки и женщины. Были и дети. Отставные солдаты, мелкие уличные торговцы, прислуга, фабричные рабочие, извозчики, нищие, торговки-мещанки, бродяги. Кого-кого только не увидела здесь Нюта! У каждого в руках был занумерованный билетик, выдаваемый молоденькой сестрой.
Особенно бросился в глаза Нюте один посетитель, не совсем обыкновенный среди всей этой сплошной бедноты.
Это был мальчик-итальянец, оборванный, лохматый и грязный, с ручной шарманкой на спине, лет десяти. Его лицо, главным образом, поразило Нюту. Такие лица редко встречаются в жизни. Их можно только, пожалуй, увидеть на старинных картинах итальянских мастеров. Каждая черточка жила и говорила в этом, поистине прекрасном, лице. Иссиня-черные кудри обрамляли живописной рамкой пылающие лихорадочным румянцем правильные, без единого промаха, точно изваянные, черты. Черные глаза, огромные, лукавые и мечтательные в одно и то же время, казалось, отразили всю прелесть знойного итальянского юга.
Мальчик, по-видимому, страдал. С бессознательной, так свойственной его народу, грацией он прислонился плечом к стене и с усилием сжимал отбивающие дробь озноба крупные белые зубы.
— Бедняжка, как он болен! — пронеслось в мыслях Нюты, и она уже направилась в сторону мальчика, чтобы предложить ему сесть на освободившееся позади него место, как неожиданный резкий окрик заставил Нюту вздрогнуть всем телом.
— Так вот зачем вы явились сюда, сестрица!.. Чтобы любоваться непривычной вам обстановкой! Позвольте вас спросить, что вы в театр или цирк явились или для дела? Могли бы не приходить... Это было бы много целесообразнее, сестра, нежели стоять так-то, разиня рот и опустив руки.
Хлестко, больно, падало слово за словом на опущенную голову Нюты. Цыганские глаза сестры Клементьевой прожигали, казалось, насквозь смущенно поникшую фигурку девушки.
Видя это смущение, эту покорную позу и испуганное лицо, сестра Клементьева смягчилась.
— Ну, ладно, нечего киснуть... Вы на меня не претендуйте, барышня, — несколько спокойнее заговорила она.—Ужасно не люблю белоручек. Идите за мной. Вон наш хирург доктор Аврельский лубки накладывает... Там вы нужны, ступайте... Снесите ему эти бинты, марлю и вату.
И она слегка подтолкнула Нюту в сторону невысокого, худощавого старика, желчного вида, с реденькими бачками по обе стороны сердито-нахмуренного, морщинистого лица, суетившегося подле бледного как смерть человека, полулежавшего на скамье, с обнаженной вспухшей и посиневшей ниже колена ногой.
Увидев подошедшую Нюту и не обратив никакого внимания на новое незнакомое для него лицо, хирург кратко и резко приказал девушке, как будто знал ее Бог знает сколько времени и уже давно-предавно работал с нею:
— Ага! бинты принесли?. Давайте... Да подержите ногу. Вот беспокойный объект попался... Дергается невозможно... Нельзя работать... Держите.
Нюта покорно опустилась на колени и осторожно коснулась руками распухшей ноги больного.
С губ последнего вырвался пронзительный вой.
— Больно... матушка-сестрица, ой, силушки моей нет, больно!.. Ой, смерть моя пришла!
Нюта, так храбро было приступившая к делу, при первых же звуках этого неожиданного вопля, живо отдернула руку, точно обжегшись у огня.
— Это что такое?! — вспылил Аврельский, — да что вы шутки сюда пришли шутить, барышня, либо делать дело... Нежности какие! Держите ногу, вам говорят! А ты не кричи, голубчик, — сразу меняя тон на более мягкий и гуманный, обратился к больному врач;— знаю, что больно, без этого нельзя никак обойтись... А ты возьми себе в толк, братец: здесь вас до шестисот набралось, и если все вы орать начнете, будет, братец ты мой, не амбулатория, а базар. Так, сделай милость, уж воздержись маленько... А вы, сестрица, держите ногу крепко, не бойтесь. Поняли?
И—странно! — что-то словно ударило в эту минуту в самое сердце Нюту. И удар этот прошел магическим током по всему её существу. Прежня Нюта точно исчезла, скрылась, провалилась сквозь землю, а на месте её появилась новая Нюта, и не Нюта даже, а сестра Марина Трудова, принявшая свое первое боевое крещение в этот слезный, хмурый, осенний день.
Эта Марина Трудова держала теперь ногу больного, не обращая внимания на стоны и вопли мужика, затягивала концы марли, сдерживавшей лубки у щиколотки, потом подавала лекарство, отсчитывала капли успокоительного средства для особенно нервничавших больных.
— Сестра Трудова, сюда! — кричала Клементьева с противоположного конца приема, и Нюта стремглав летела на её зов.
Цыганские глаза старшей сестры разгорелись, лицо багрово пылало, темные, сросшиеся брови хмурились сурово.
— Скорее! Скорее шевелитесь, сестра! — торопила она Нюту, и та как вкопанная останавливалась перед нею.
— Вот, разденьте мне этого ребенка. Нужно осмотреть... — коротко приказала она, передавая Нюте сверток какого-то грязного ветхого тряпья, из глубины которого раздавался чуть слышный писк, похожий скорее не на детский плач, а на мяуканье больного котенка.
Нюта, в детстве помогавшая матери лечить больных деревенских ребятишек, быстро и ловко справилась со своей задачей. Через две-три минуты на лавке перед сестрой лежал голенький трехмесячный ребенок, беспомощно махая в воздухе крошечными ручонками и неумолчно вытягивая свое бесконечное «Уа, уа, уа».
Под мышкой у ребенка зияла большая нагноившаяся рана.
Увидев эту рану, сестра Клементьева ахнула и целый поток негодования и упреков полился из её уст.
— Злодеи! Изверги! Каменные души! — кричала она, сверкая глазами. — Сгноили ребенка. Душеньку неповинную загубили зря... Да вас за это!.. Ты что это натворила, а?! Да как ты могла, как смела запустить болезнь, а? Да о чем ты раньше думала!?— неожиданно накинулась она на дрожавшую перед ней, испуганную молодую бабенку, в клетчатом платке, принесшую ребенка.
—Да мы, сестрица... мы, сестрица, — растерянно бормотала бабенка, — беднота у нас, конечно... Мы...
— Беднота... а, беднота! — не слушая её снова кричала Клементьева,—а ноги у тебя есть?.. Ноги, говорю, тебе от Бога зачем даны... а? Не могла сюда дитятко раньше принести, показать?.. Зачем ждала, запустила?.. Сестра Трудова, обмойте рану, вот сулема в цилиндре, вата в коробке... Да руки сами вымойте предварительно сулемой. Готово будет, доктора Семенова зовите, Аврельскому некогда... и не добраться до него...
Последние слова старшей по приему сестры уже застали Нюту за делом. Она тщательно обмывала рану ребенка, потом бежала за Семеновым («Семечкой», как его прозвали в общине), какою-то мазью обмазывала ранку больного малютки и бинтовала ее.
Едва успела она справиться с этим, как густой, низкий бас Кононовой раздался за её плечами:
— Сестрица, № 127 вызовите, термометр ему поставьте... Да придержите термометр-то сами, мальчишка обессилел совсем, валится с ног.
Через минуту нежный голос Нюты прозвучал высокой, звенящей нотой на всю приемную:— Номер сто двадцать седьмой!
В следующее же мгновенье перед нею стоял красивый, маленький итальянец, с пылающим от жара лицом и нестерпимо горящими глазами.
— Сними шарманку... расстегни куртку... Садись... Ты понимаешь по-русски? — роняла она.
— Si... (Да) Совсем малость... Немножко...
— Подними руку... Так... Не бойся, тебе не причинят зла... Видишь, холодное, маленькое стеклышко? Надо его поставить тебе под мышку. Ты понял? Да?
— Si, singnorina (Да, барышня)
— Называй меня сестрой.
— Si...
— Тебе худо, да?
Мальчик не ответил и бессильно склонился к Нюте на плечо. Черные кудри упали ему на лоб. Зрачки закатились, обнажив два страшные, синеватые белка...
Термометр выскользнул у него из под руки, упал на пол и разбился.
— Господи! Этого еще недоставало! Руки-крюки! Уж сидели бы дома, если не умеете дела делать. Не лезьте на прием! — крикнула с раздражением подоспевшая Клементьева и, заметив неестественно вытянувшееся на руках Нюты тело маленького итальянца, нахмурилась, схватила его руку, просчитала пульс и, помолчав минуту, коротко приказала встревоженным голосом:
— Позовите служителей с носилками. Ребенка надо отнести в тифозный барак.

Дальше в понедельник...:)

@темы: текст, Чарская, Сестра Марина

Комментарии
2008-12-21 в 01:27 

Рекомендую прочесть рассказ о современных исправлениях творчества Лидии Чарской,
опубликовано в журнале "Новый мир";
по-моему, это интересно;
ссылка:


magazines.russ.ru/novyi_mi/2007/12/zo8.html

2008-12-21 в 19:02 

telwen
kabias
Как-то да , натыкалась на этот текст.
Все-таки ему не стоит так пренебрежительно о редактируемом материале, да....
А так "немного философски и даже со смыслом", но как современная литература, мне не нравиться.

2011-01-01 в 20:54 

Не слушай никаких советов - в том числе и этого.
"услышала она в этот миг звонкий тенор уже знакомого голоска".
Мне всегда казалось, что тенор - это высокий МУЖСКОЙ голос. Интересно, это стилистическая погрешность Чарской или разница словоупотребления в разные эпохи?

     

"Сообщество, посвященное творчеству Л.Чарской"

главная